Введение
Симеон Новый Богослов (949–1022) — один из трёх святых, которых православная традиция называет богословами наряду с ап. Иоанном Богословом и Григорием Богословом.

Преп. Симеон учил, что подлинное богопознание предполагает личный опыт общения с Богом. Именно этот акцент на непосредственном духовном опыте объясняет его исключительное место в православной традиции.
Симеон Новый Богослов — единственный византийский монах, чей сборник из 58 поэм самим названием отсылает к эротическому словарю: «Гимны божественного эроса» (Τῶν θείων ὕμνων οἱ ἔρωτες), «Эросы божественных гимнов».
Историк византийского христианства Дерек Крюгер обращает внимание на несколько особенностей сочинений Симеона:
— эротическое влечение к Богу. Любовь к Богу у Симеона выражается как страстное желание, томление и жажда близости;
— мужчина и мужчина. Христос и монах — оба мужского пола, однако их единение описывается образами брака, объятий, проникновения и оплодотворения;
— обожение всего тела монаха. Духовное преображение охватывает всего человека, включая его «неблагообразные члены».
Крюгер рассматривает эту образность как гомоэротическую мистику: мужское тело и однополое влечение становятся языком описания духовного единения и обожения.
Историк подчёркивает, что эти образы следует рассматривать в контексте византийских представлений о теле, сексуальности и монашеской дисциплине, а не отмахиваться от них как от «всего лишь метафоры».
Любовь к Богу в представлении преп. Симеона
Всепоглощающая и страстная любовь Симеона напоминает эротические мотивы из «Песни песней», хотя он и не цитирует их напрямую.
«На ложе моём ночью я искала того, кого любит душа моя. Искала его, но не нашла» (Песн. 3.1).
Христианская экзегеза «Песни Песней» (начиная с Таргума, Оригена и Григория Нисского) выработала принцип, согласно которому язык полового влечения — законный и даже необходимый способ говорить о движении души к Богу
Учёные давно отмечают, что Симеон регулярно использует эротические и брачные образы для осмысления отношений между монахом и Богом. Однако исследователи, как правило, не учитывали, что значительная часть этой образности имеет гомоэротический характер.
В «Гимнах» и других произведениях Симеон описывает свой мистический опыт в эротических и гомоэротических выражениях. Плотские фантазии дают ему яркие метафоры для выражения причастности Богу.
Возлюбленный Симеона подобен мужчине. Описанное им томление соответствует моделям однополого влечения мужчины к юноше, вызывая при этом не только ассоциации с античными нормами отношений между знатным мужчиной и юношей более низкого социального статуса, но и подрывая эти нормы (более знатный служит и ублажает подчиненного).
В 39-м гимне Симеон пишет:
красота Бога — «непостижимая… несравненная» — вместе с Его благостью разжигает желание» (Гимны 39.1; пер. Григгса, с. 285).
Св. Симеон говорит Возлюбленному:
«любовь и томление по Тебе превосходят всякую любовь и всякое томление смертных (Гимны 39.5–6 пер. Григгса, с. 285).
Жажда Бога приобретает эротическую окраску: она направлена на Возлюбленного и выражается в фантазиях, томлении и ожидании близости.
В 7-м «Гимне Божественной любви» Симеон Новый Богослов выступает в роли влюблённого, томящегося от разлуки с возлюбленным:
Во мне томление называется страданием, и это действительно так. Я мучаюсь оттого, что не могу обнять Тебя целиком и насытиться так, как желаю; таково моё состояние, и я стенаю» (Гимны 7.17–19; пер. Григгса, с. 57).
Его возлюбленный, разумеется, — Бог, однако словарь и риторика Симеона используют мотивы эротической литературы. Говоря от первого лица, Симеон выражает жалобу влюблённого, которая вполне могла бы встретиться в позднеантичных или греческих романах XII века с их запутанными сюжетами, доставляющими читателю удовольствие изображением разлуки и тоски влюблённых. Речь гимна о πόθος — томлении, тоске или желании — уподобляет любовь к Богу любовной болезни и усиливает ожидание соединения, которое всё откладывается.
В 30-м гимне Симеон краткими, стремительными стихами на греческом языке описывает, как он в своей келье громко плачет и рыдает:
Ибо я искал Его,
Того, Кого желал,
К Кому питал страстную любовь,
Чьей юношеской красотой был ранен.
Я воспламенился и горел,
весь охваченный огнём (Гимны 30.373–378; пер. Григгса, с. 241. Ср. 30.371).
Выражение «питал страстную любовь» передаёт здесь греческое ἔρως.
В западнохристианской традиции монах обычно воспринимал себя как душу (лат. anima), вступающую в брак с Христом. Но Симеон использует однополое желание, чтобы подчеркнуть обожение мужского тела монаха. Вместо того чтобы сосредоточиваться исключительно на душе, Симеон подчёркивает мужское тело монаха: Бог любит и преображает человека целиком.
Тело у Симеона не «темница для души», а соучастник обожения. После очищения монаха
«божественный и нематериальный огонь соединяется с душой… и тело тоже становится огнём через участие в божественном и неизреченном свете.
Божественная честь для «постыдных» членов монаха
Симеон утверждал, что в таинстве обожения (theosis) весь человек — включая самые интимные части тела — становится Храмом Божиим. Поэтому нет ничего в человеческом теле, что оставалось бы вне действия благодати, а стыдливое отвращение от неблагообразных членов [μέλη τοῦ σώματος ἀσχήμονα] тела недопустимо.
Симеон обращается к воображаемому собеседнику, который стыдится такой образности. Его ответ строится на логике Воплощения:
1) Бог не постыдился стать человеком (включая человеческое тело с гениталиями).
2) Поэтому и человеку не следует стыдиться своего тела.
Св. Симеон учил, что божественный свет пронизывает не только душу, но и всё тело монаха. Каждый член тела становится «членом Христа» в буквальном, мистическом смысле:
«Мы сделались членами [μέλη] Христа, и Христос становится нашими членами… Я двигаю рукой, и рука моя есть весь Христос (ибо божественная природа неделима!). Я двигаю ногой, и вот, она сияет как Он Сам. Не говори, что я богохульствую, но прими это и поклонись Христу, Который делает тебя таким! Так каждый член каждого из нас станет членом Христа, а Христос — нашими членами, и Он сделает все постыдное благопристойным (1 Кор 12.23-24) красотой Своего божества и Своей славой украсит их… И каждая часть есть весь Христос. И так ты хорошо знаешь, что и палец мой, и пенис (βάλανος) мой суть Христос. Ты трепещешь или стыдишься? Но Бог не постыдился стать подобным тебе, а ты стыдишься стать подобным Ему?
‘Я не стыжусь стать подобным Ему. Но говоря, что Он подобен постыдному члену, я подозреваю, что ты богохульствуешь.’
Итак, ты плохо подозреваешь, ибо нет постыдных членов!» (Гимны 15 (58).141-159).
Для Симеона вздрагивание или покраснение его воображаемого собеседника имеет богословский смысл, поскольку отрицание присутствия Бога в детородном члене указывает на отрицание боговоплощения и, следовательно, ереси.
Идею о прославлении «неблагообразных членов» св. Симеон позаимствовал у ап. Павла
“И те (члены тела), которые нам кажутся наименее благородными в теле, мы окружаем особой честью, и наши неблагообразные члены требуют особого благообразия, а наши благообразные члены в этом не нуждаются” (1Кор 12.23-24).
Цитируя апостола Павла, св. Симеон развивает эту мысль до крайности: даже гениталии становятся «благообразными» через единение со Христом:
«даже в тех частях, которые обычно не связывают с высоким».
Таким образом, Симеон почитает гениталии монаха более важными и статусными, чем его голова, поскольку по логике ап. Павла большую честь (τιμῇ) нужно воздавать именно тем частям тела, которые кажутся лишенными чести (ἀτιμοτέρους).
Так поступает Сам Бог, поэтому можно утверждать, что гениталии монаха
«важнее прочих (органов), как незримые для всех, сокрытые члены Сокровенного» (Гимны 15.168–170).
Таким образом, детородный член монаха, сокрытый от глаз, парадоксальным образом является одним из наиболее подходящих образов скрытого Бога.
Божественное семя
Симеон использует репродуктивную и брачную лексику для описания мистического соединения Бога с человеком:
«Сокрытые члены Христа почётнее остальных. Это сокровенные члены Сокрытого, от Которого в божественном соитии изливается божественное семя (σπέρμα), исходящее от Самого Божества. Он соединяется с нами — о, страшная тайна! — и действительно совершается неизречённый, божественный брак (γάμος)» (Гимны 15.171–74).
Соседство слов σπέρμα («семя, сперма») и γάμος («брак») придаёт этому фрагменту выраженную сексуальную окраску. При этом передача божественного семени происходит посредством συνουσία — «сожительства, полового соития».
Симеон описывает излучение божественного семени как φρικτός («вызывающее дрожь»), что делает его образы шокирующими и вызывающими содрогание в одно и то же время. Эта трепетная тайна одновременно проникающая, извергающая семя и брачная, соединяющая монаха со Христом через передачу семени.
Легко обнаружить параллели между библейским образом Божьего семени и эротической мистической образностью Симеона. Ап. Иоанн писал про рождённого от Бога человека:
«семя (σπέρμα) Его пребывает в нем, и он не может грешить, потому что от Бога рожден» (1 Ин 3.9).
Здесь σπέρμα — это «семя», в том числе мужское семя, участвующее в зачатии.
Притча о мятежнике
В своём 10-м Слове Симеон для формирования монашеской духовности использует притчу. Крюгер интерпретирует эту притчу как образное представление однополого желания.
Представляя тело монаха объектом божественного эроса, притча обращается к темам, встречающимся и в гимнах Симеона.
В целом 10-е Слово раскрывает идею «Дня Господня», когда все спасённые соединятся с Богом. Симеон подчёркивает роль раскаявшегося грешника в деле спасения. Свою историю он называет парадигмой (παράδειγμα) — «иллюстрацией» или «примером».
Чтобы показать радость, которую Бог может испытывать при возвращении слуги-бунтаря, Симеон включает в рассказ отголоски притчи о блудном сыне. Однако далее повествование приобретает всё более интимный характер: император и мятежник оказываются в одной постели.
В притче рассказывается об «императоре христиан» и мятежнике, который много лет воевал против него.
Спустя много лет мятежник разочаровался в собственном мятеже и решил подчиниться императору, который неоднократно посылал ему приглашения. Он полагал, что император не станет ставить ему в вину запоздалый ответ, поскольку слышал о сострадании и доброте правителя.
Имперский контекст притчи может отражать политические и военные реалии Восточной Римской империи в начале правления Василия II, когда во время войн против императора мятежники переходили на его сторону. Примечательно, что Василий всю жизнь оставался холостяком, а слухи о данном им обете безбрачия были предметом пересудов.
Один человек служил в ополчении у неприятеля, враждебного христианскому царю. Одержав многочисленные победы и совершив подвиги против рабов этого царя и будучи почтён великой честью от оного тирана и его воинов, он получил письмо от царя христиан с предложением перейти на его сторону, чтобы удостоиться великих наград и царствовать вместе с ним. Долгие годы он не соглашался на это предложение, а воздвигал против него ещё бо́льшую брань. Но однажды, передумав и раскаявшись в душе, решил бежать и в одиночку прийти к царю, рассуждая сам с собою, что хотя я до настоящего времени не послушал царского послания, однако верю, что теперь, когда я обращаюсь, он не поставит мне в вину столь многолетней задержки и промедления, потому что он, как я слышу, сострадателен и добр, пожалеет меня и даст мне всё, что обещал. Размыслив об этом в сердце, он исполнил то и на деле: придя к царю и обхватив его ноги (τοὺς πόδας κρατήσας αὐτοῦ), он со слезами просил прощения. А добрый царь, с неожиданной радостью тотчас приняв его, благосклонно выслушал… Подняв его, царь «пал ему на шею и целовал его» (Лк 15.20) — всего его и плачущие очи его — в течение многих часов. Затем, приказав принести венец, одежды и обувь, подобные тем, какие носит он сам, царь лично облачил в них того, кто ещё вчера был врагом и противником, нисколько не упрекая его. И не только это, но днём и ночью радуясь и веселясь вместе с ним, обнимая и целуя его уста к устам, царь настолько возлюбил его, что и во сне не разлучался с ним, разделяя с ним ложе, обнимая и окутывая со всех сторон собственным плащом и прикладывая своё лицо ко всем его членам.
Таким же образом Бог принимает и любит кающихся и приходящих к Нему» (Слово №10).
Это толкование делает объятия Бога и его лобзание доступными для каждого христианина.
При этом Симеон часто описывает монаха как «обнаженного перед Богом», либо лишенного мирских вещей или воскресшего обнаженным перед Богом в день Суда (Гимны 21.361; 28.51). Здесь, однако, нагота несет явно эротический смысловой заряд, поскольку обнаженный и раскаявшийся бунтарь предназначен для Божьей постели:
«Итак, братия мои возлюбленные, оставим все и побежим нагими, прибегнем ко Владыке Христу и, припадши к стопам Его, восплачемся пред благостынею Его, чтобы и Он, видя веру нашу и смирение, принял нас так же и даже лучше, чем сказанный царь своего врага, почтил нас и украсил собственною одеждою и венцом своим, то есть славою своею, и сделал достойными небесного брачного чертога своего» (Нравственное поучение №57).
В этой притче возлюбленный Христа остается мужчиной; он не преображен в невесту и не отождествлен с его (грамматически) женской душой. Даже несмотря на то, что собственное толкование Симеона призывает его аудиторию прочитать притчу в контексте брака, по крайней мере, этот отрывок призывает читателя расширить значение слова «брачный», чтобы включить в него понятие гомоэротичности.
Эта парадигма раскаявшегося грешника напоминает притчу о блудном сыне.

Сам Симеон говорит в своей притче: «но не только это». Внезапно образ родительской любви превращается в изображение однополого эротического влечения.
Как Симеон переходит от модели отца, обнимающего и одевающего сына, к образцу близких партнеров по постели?
Цитата Симеона о блудном сыне возникает в контексте того, что император одевает своего подчиненного в роскошную одежду. Резкий переход к одеванию и украшению невесты или жениха на свадьбу напоминает текст Ис 61.10. В Септуагинте текст гласит:
«Да возрадуется душа моя о Господе, ибо Он облек меня в ризу спасения и одеждою веселия (одел меня), как на жениха возложил на меня венец и как невесту украсил меня убранством».
Спасение и здесь выражается в образе брака. Любопытно, что склонность к повторению с вариациями в еврейской поэзии делает возлюбленного в отрывке из Исаии сразу женихом, а затем невестой, или, возможно, одновременно и тем и другим. Итоговая двойственность в отношении пола обеспечивает библейскую перспективу для разрешения Симеону превращать монаха в жениха, а не в невесту Христа.
В 15-м Гимне Симеон допускает некоторую гибкость в образе возлюбленного монаха у Христа, когда, несмотря на его мужское тело и определенно половой член, душа его становится невестой Христа:
“И в самом деле, Он бывает женихом, а невестами – души всех тех, с которыми соединяется Творец и они с Ним взаимно, и (тогда) происходит брак” (Гимны 15.220–225).
Одежда в притче Симеона об императоре — это верхняя одежда или плащ, который также использовался в качестве постельного белья.
Император укрывает мятежника своим плащом. Оба остаются в одной постели, а плащ скрывает их телесную близость.
Как и во многих древних культурах, византийские мужчины, как правило, часто делят постель, не вступая в сексуальные отношения.
В притче, однако, кровать, которую разделяют мятежник и император, становится брачным ложем. Покрытие одного человека другим плащом имеет сексуальный подтекст в некоторых библейских контекстах (например, в книге Руфь). И Руфь, и прощенный мятежник приближаются к «ногам» более высокого по положению патрона и позже покрываются тканью для участия в эротической деятельности.
Описанная близость выходит за рамки строгих ограничений на общение монахов, которые Симеон формулирует в другом месте. Ранее в проповеди он строго регламентировал контакты между монахами, настаивая на том, чтобы монахи никогда не входили в келию другого монаха без разрешения настоятеля:
«Когда вы идете туда, старайтесь не говорить и не слышать ни слова, кроме той необходимости, для которой вас послали. Выполнив свое поручение, быстро возвращайтесь» (Катехизические беседы 26.3).
Даже вне келии монах не должен был говорить с братом наедине.
Как понять, что лицо императора «на всех членах» кающегося мятежника?
В 15-м Гимне Симеон представляет союз человека и Божества, подчеркивая присутствие Бога в теле монаха, в том числе в голове его пениса. Но в 10-м Слове Бог находится не в теле монаха, а скорее рядом с ним, желая и обнимая его.
Еще один сценарий эротической встречи между человеческим телом и Божеством описан в 16-м Гимне, где Симеон изображает Бога как внутри него, так и с любовью соединяющегося с ним:
“Он Сам внутри меня является, блистая в убогом сердце моем, отовсюду озаряя меня бессмертным светом и все члены мои освещая лучами. Весь обнимая меня, Он всего меня покрывает лобзанием (ὄλον καταφιλεῖ με) и всего Себя мне недостойному дарует. И я насыщаюсь Его любовью и красотою, и исполняюсь божественного наслаждения и сладости. Я делаюсь причастником света и славы: лицо мое, как и Возлюбленного моего, сияет, и все члены мои делаются светоносными” (Гимн 16 (русск. пер. №7)).
Здесь Симеон развивает тему перихорезиса (взаимопроникновения) в любви: «Ты во мне, и я в Тебе». Он использует слово «сладость» (γλυκύτης) как характерный признак присутствия Бога. Эротический символизм при этом достигает уровня мистического брака: душа называет Христа своим «сладчайшим Женихом» и «возлюбленным». Особый акцент делается на «опьянении» (μέθη) божественной любовью, которое вытесняет все мирские привязанности. Это состояние описывается как потеря контроля над собой, но не в греховном смысле, а в смысле полного доверия и подчинения воле Возлюбленного. Симеон утверждает, что только тот, кто был «уязвлен» этой любовью, может понять ее; для остальных она остается скрытой.
Взаимопроникновение человека и Божества осуществляется как изнутри, так и снаружи, через то, что Бог пребывает в монашеском теле и эротически овладевает им. Все члены тела светятся божественным светом.
Когда в 10-м Слове император «прикладывает своё лицо ко всем членам» своего друга, Симеон иллюстрирует желание Бога заполучить монашеское тело. Этот акт завершает союз монаха и Бога.
В буквальном смысле, и, как минимум, этот отрывок описывает своего рода обоняние, любовное прикосновение лица к телу партнера. В другом месте беседы лицо Бога само по себе становится объектом желания:
«Я испытывал радость и счастье во мне, благодаря «открытию и появлению Его лица» (Слово 10.287–289).
«Радость от увиденного лица» — эвфемизм?
В отрывке есть свидетельства того, что Симеон имеет в виду нечто большее.
«Наложение лица» одного на члены другого включает в себя поцелуи частей тела, включая гениталии.
Сцене на постели императора предшествуют два предыдущих описания физической близости.
Во-первых, в начальной сцене император падает на шею мятежника и «целует его», в том числе его глаза. Затем Симеон описывает нечто повторяющееся и привычное.
В отрывке говорится, что «ночь и день» император
«обнимал и целовал» его, «устами в уста [στόμα πρὸς στόμα]».
Повторяющиеся поцелуи в уста усиливают эротическое прочтение сцены еще до того, как император начнет брать бывшего повстанца в свою постель.
Постоянные, «день и ночь», поцелуи из уст в уста представляют собой средневеково-византийскую прелюдию, ведущую к занятиям перед сном, которые выражают высшую любовь императора.
Симеон предлагает читателю представить эту близость в контексте „небесного брачного чертога“, придавая отношениям императора и мятежника эротический оттенок.
Что делает император под плащом? Что может представить византийский монах о действиях двух мужчин в постели?
В 16-м Гимне монах пронизан и осеменен Богом. С другой стороны, любовное прикосновение лица в притче само по себе не соответствует ожиданиям брачных наслаждений. То, что происходит в спальне императора, скрыто тайной.
Симеон оставляет сцену недосказанной, позволяя читателю воображать характер близости.
Добавим, что Притча не ограничивает интерес читателя только опытом мятежника.
Она также показывает любовь Христа к грешнику как гомоэротическое стремление. «Охваченный неожиданной радостью», Христос не просто приветствует своего блудного сына, но обнимает его и целует его, отказываясь разлучаться с ним, лежа с ним на кровати под собственным плащом. Страсть Христа, если хотите, исполняется в спальне, в его страстных объятиях. Кроме того, постоянная брачная деятельность Христа включает (по крайней мере) прикосновение его лица к членам его возлюбленного. Царь Небес выражает свое стремление к всему монашескому телу, оказывая честь всем его членам, возможно, оказывая величайшую честь самым скрытым частям.
Смысл такого действия в контексте Византии не совсем ясен. В то время сексуальная активность продолжала восприниматься как нечто, что знатный мужчина делал с подчиненным для своего удовлетворения.
Как и в случае сошествия Сына Божия с небес в воплощении, Его обожание тела монаха происходит по смирению.
Подведем итоги
Конечно, на каком-то очень простом уровне читатель или слушатель 10-го Слова не должен воспринимать буквально притчу об императоре и мятежнике — это, в конце концов, притча. Но как притча, эта сотериологическая фантазия, зависит от ряда правдоподобных предшествующих образов: император и бунтарь; обряды одевания, библейские отрывки, касающиеся одежды, спасения и брака; и желание людей к физической близости с другими людьми.
Как показал Д. Крюгер, в Десятом слове Симеон прибегает к гомоэротической притче как средству монашеского назидания. В этой притче (и в её скрытой параллели с финальной сценой «Пира» Платона — Алквиад, укрывающийся плащом рядом с Сократом) сексуальные образы «служат мощной аллегорией божественного откровения и обожения».
Можно утверждать, что гомоэротизм — это самый важный референт в притче, поскольку Симеон призывает свою аудиторию идентифицировать себя с происходящим, чтобы понять спасение христианина. Текст рассказа моделирует гомоэротическое желание, но одновременно и вызывает его в слушателях. Понимание близости с Божеством в грядущем веке представляется ярким эротическим сценарием гомоэротической близости, который подчеркивает, что спасение является телесным и полным, что Божья любовь охватывает целостность человеческого тела во всех его членах.

Преп. Симеон также переосмысляет библейское понятие «семени Бога» (ср. 1 Ин 3:9). Это трудное место для исследователей. Одни видят в нём аллегорию духовного рождения и «божественного причастия», другие настаивают, что телесный образ нельзя полностью сводить к аллегории.
Вместе с тем, в тестах св. Симеона речь не идёт об авторефлексии «сексуальной ориентации» (категории, которых византийцы не знали) и, тем более, не о проповеди плотской связи. У Симеона эротический язык подчинён задаче выразить невыразимый опыт; он осознаёт его «скандальность» и использует её как риторическое средство, прямо спрашивая читателя, не покоробило ли его. Эротическая символика Симеона выполняет одну функцию: она делает «ощутимым» соединение человека со Христом, причем, включая тело монаха.
Гомоэротические мотивы у преп. Симеона показывают, насколько далеко заходит византийское учение об обожении. Спасается не одна лишь душа, а человек целиком: с телом, с желанием, с самым сокровенным, о чём и сказать-то неловко. Бог входит даже туда, где человек испытывает стыд, и преображает всё.
P.S.
В 24-м гимне (в русском пер. №8) Симеон Новый Богослов признался, что он
«стал, увы, и прелюбодеем в сердце, и содомитом на деле и по собственному выбору (σοδομίτης ἔργῳ καὶ προαιρέσει)» (74–75).
В греческой философской и христианской лексике слово προαίρεσις обозначает «сознательный выбор, намерение, волевую направленность«.
Литература
- Αγίου Συμεών του Νέου Θεολόγου Έργα – Τόμος Γ’ (ΕΠΕ 19Γ)
- Крюгер Дерек. Гомоэротическая притча и тело монаха у Симеона Нового Богослова (перевод искажен)
- Слова богословские и нравственные / Преподобный Симеон Новый Богослов; Пер. с древнегреч. свящ. Максима Михайлова. – Изд. Перервинской православной духовной семинарии. — М.: Тип. «Наука», 2017. — 311 с.
- Derek Krueger. Homoerotic Spectacle and the Monastic Body in Symeon the New Theologian.
- Derek Krueger. Monastic Desires: Homoeroticism, Homophobia, and the Love of God in Medieval Constantinople).
- Peers G. Icons’ Spirited Love // Religion and the Arts. 2009. Т. 13. № 2. С. 218–247
- Toward a Theology of Eros / ed. V. Burrus, C. Keller. 2020